Яша, социалистическое пиво и буржуазные лобстеры
ЯША, СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПИВО И БУРЖУАЗНЫЕ ЛОБСТЕРЫ
В нашем городе все называли его Яша. Вероятно, он отрекомендовался когда-то кому-то одному, первому, и с тех пор все другие жители нашего города автоматически знали, что нужно обращаться к нему именно так. Как только рождались на свет, от поколения к поколению. Как только овладевали искусством пить пиво.
Он был не очень очевидного возраста, однако вполне очевидной городской национальности. Эдакий упитанный подпольный воротила радостной поры развитого социализма (помните, трусоватая, но безостановочная программа «Время» той поры - «тысячный с начала года киловатт-час чугуна надоили до полудня хлопкоробы Уренгоя»?), который, впрочем, хорошо осознает собственную стоимость и цену. У него никогда не бегали глазки. Они только рассудительно и обстоятельно, как луч маяка в балтийскую ночь, осматривали очередного посетителя и абсолютно точно определяли его стоимость в советских рублях или копейках, и мгновенно идентифицировали его соответствие заповедям морального кодекса строителя коммунизма. А затем также мгновенно тухли и складывались на место в середине головы, точно подо лбом. Наверное, жаркими ночами Яша представлял себя в черном океане описанного Марксом рынка среди свирепых и ненасытных акул капиталистической конкуренции, мастерски обходящим их, а те бессильно превращались на виражах жестоких гонок за «золотым тельцом» в соперничестве с ним, в жалких черноморских катранов…
Возможно поэтому Яша ежедневно был победоносно одет в выглаженный и накрахмаленный белый общепитовский френч и такого же цвета и качества пилотку, которая напоминала те, которые носят обычно искусственной красоты стюардессы трансатлантических авиалайнеров с безукоризненно эпилированными стройными ногами. Впрочем, иногда казалось, что Яша статью и одеждой больше похож на тихого кровопийцу-мельника времен тотального раскулачивания. Неболтливого, сдержанного, делового и такого, который квалифицированно и добросовестно делает весьма важную общественную работу, весь в стойкой желтоватой муке забот. Запускает желающих исповедаться во Вселенную, например. Или в публичную библиотеку – разбирать шумерскую клинопись.
На самом деле, Яша, без преувеличения, - легендарный бармен легендарного городского пивного бара на перекрестке двух тихих улиц. Это заведение было одновременно небольшим городским «гайд-парком» в варианте закрытого помещения, уютной завалинкой и клубом тихого вольнодумства с вкраплениями антиобщественных разглагольствований шепотом, какой то объединительной общегородской внесемейной отдушиной и, даже, наковальней решительной способности напомнить вечером ближним о том, кто, собственно, в доме хозяин. А еще, поговаривали, что один из постоянных Яшиных клиентов после дружеской дискуссии в этом культовом заведении о проблемах влияния исторических уроков Парижской коммуны на эстетическое мужание зулусских народов, нанес одной очаровательной горожанке 8 (восемь!) визитов, один из которых завершился тяжелой и продолжительной беременностью последней…
Будто прихожане, утомленные священной стезей и божественными думами, целыми днями сходились сюда жители нашего города и его командировочно жаждущие гости во имя поиска хотя бы крох взаимопонимания. Если семья по старинной социалистической традиции была «ячейкой общества», то этот пивбар – янтарной сотой парадоксального пенного индивидуализма в разношерстном сообществе себе подобных. Наблюдая за бледно-апельсиновой струйкой пива, которая переливаясь стекала в гофрированный бокал из тоненького проворного краника, становились предельно выразительными все: аристократоподобные преподаватели университета и пригородные конюхи, инженеры городских электронных заводов и откровенные сорвиголовы, притихшие столпы антисоветчины без конкретных занятий, и обходительные и конкретные коммунисты с комсомольцами. Тут, у Яши, всегда бурлила жизнь. Настоящая. Нетелевизионная, негазетная, нелакированная. А такая, какой она была на самом деле: без портретов вождей в тяжелых обкомовских рамах, без праздничных демонстраций и митингов с мегафонными выкриками «Ура!» в поддержку «мира во всем мире». Жизнь в мятых плащах из «болоньи», бесцветных индийских джинсах и нарочито разноцветных тираспольских сорочках фабрики «имени 40-летия ВЛКСМ». Так же, как поговорку «Ничего, до свадьбы заживет» особенно хорошо помнит в городе каждый еврейский мальчик, так и те разговоры никогда не забудет каждый горожанин, которому чуть больше сорока.
Приноравливались ходить сюда едва ли не ежедневно и студенты университета, который ветрено располагался рядом. Чтобы быстренько успеть проглотить бокальчик пивка, вполне хватало перерыва между парами и обыкновенной стипендии. А тут, в Яшином пивбаре, таились залежи настоящих знаний. Наматывая их на неокрепшие усы вместе с пивной пеной, молодые люди становились мужчинами, с их лиц сбегала молодцеватая спесь, их постепенно вбирала в себя невероятная плавленно-сырковая легкость бытия…
Пиво тогда было одно – «Жигулевское». Поэтому даже в голову не могло прийти спросить у Яши, какое сегодня у него пиво. «Жигулевское» было навсегда! Наиболее продвинутые пивохлебы знали, а иногда и пробовали где-то, какое-то далекое и бесконечно чужое, - «чешское». Однако Яшино «Жигулевское» было самым вкусным в мире. Ну, в социалистическом лагере – точно. Оно перевешивало все прочие сорта, да и все иные миры. Иногда Яша доставал где-то в закромах родины пиво темное – «Бархатное» или «Мартовское». Однако подавляющее большинство посетителей, выстроившись у исключительно стоячих мест пивбара, с удовольствием поглощало главным образом светлое. «Жигулевское» - навсегда!
При этом даже зоологический антисемит никогда не обвинял Яшу в каких-либо аферах. Был период планового ведения хозяйства, и Яша справлялся, как мог. Обеими руками. Бокалы непринужденно мылись (нет, скорее, - игриво полоскались) тут же, в общем зале под обычным водопроводным краном, который стрелял рыжеватой водой, специально обученной бабушкой с каноническим лицом матушки Терезы. Так обеспечивалась «прозрачность» и «демократизм» сервиса. Она же, «матушка Тереза», следила за порядком в туалете, который для простоты и непринужденности, был полиполовым.
К пиву любезно предлагались кренделечки, щедро усыпанные поваренной солью и, по обыкновению, черствые, как конституция СССР. И плавленый сырок – главное студенческое гастрономическое утешение тех лет. Иногда в тарелках из блестящей толстой фольги, похожих на какие-то детали летательных аппаратов времен англо-бурской войны, посетители лакомились пивом с «хеком холодного копчения» или иной советской селедкой, но обязательно с лучком – излюбленным блюдом городской интеллигенции. Без вилок и без салфеток. Это – лишнее. Руки потом ритуально вымывались под тем же краном и вытирались чем-нибудь подходящим, однако долго еще сохраняли флибустьерские ароматы далеких морей и пронзительное эхо звонкой глубины вокзальных бочек. Большой удачей являлась, так называемая, «таранка». Тогда был настоящий всеобщий праздник пива, и кусочками этой пленительной еды сладострастно наслаждалось практически все заведение Яши. Так здесь было заведено. Так же как наш общественный транспорт до сих пор вылечивает любые «звездные» болезни, так тогда лечил их, эти хвори, Яшин пивбар. Поэтому нимб у какого-нибудь посетителя, скорее всего, оказывался обычным разрядом между рогами. Соленый кусочек несчастной рыбки можно было разминать «звездными» устами достаточно продолжительное время, растаивая от обычной земной услады. Куда там буржуазным лобстерам, омарам или, тем более, протухшим фисташкам современности даже с глубоко патриотическим названием «Козацкие»! То пиво, пиво молодости, было живым. Оно самостоятельно существовало в организме: ходило, бродило, блудило там, и само решало, где и когда ему выходить…
Как и во всех заведениях общественного питания тех лет – от школьного буфета до чопорного социалистического ресторана, в заведении Яши висело не броское, невыразительное, однако достаточно категорическое, как приказ командира «ни шагу назад», объявление о том, что, мол, «приносить с собой и (особенно!) распивать спиртные напитки строго запрещено». Это возбуждало и заставляло активно и «приносить», и «распивать». Запах будет все равно, поэтому вместе с пивом широко употреблялись и другие напитки пращуров. Яша никогда открыто не возражал. Молчок! Потому что распивающих было много. Местоимение «мы» относительно самих себя в то время имели право употреблять монархи, президенты, члены ЦК, редакторы больших газет, а также носители ленточных глистов. И посетители Яшиного пивбара.
«Королевой» пивного праздника всегда была «шипучка» - самобытное упрощенное городское шампанское и уникальный столовый напиток свободы, «легкий наркотик» капризного и прыщавого юношеского счастья. В ней сосредотачивались тогда все краски мира. Ее не делали разве что только из табуреток. В упоительной связке с пивом, «шипучка» вносила необходимую пикантность в визиты к Яше. На согбенных спинах немедленно вырастали размашистые пушистые крылья и еще долго потом тянуло жить, высоко задрав голову. И не только ради демографии. Даже тёмное пиво у Яши было лучше светлого будущего…
Потом все это исчезло вместе с Яшей, социализмом и той откровенной молодостью. Символом того времени молча продолжает сторожить что-то под кровлей старого дома, где был Яшин пивбар, каменная подслеповатая сова. Она все видела, но ничего сделать не может. Не потому, что она каменная и старая. А потому, что город наш никогда не возвращается назад.
А город продолжает приглашать на пиво, но в другие бары, других людей, по другой цене, к другим хозяевам…
Владимир Килинич
