Школьный вальс с легким налётом удивления

Тогда педагогическая наука еще не знала, что детей в раннем возрасте необходимо ставить в угол крайне осторожно, потому что как раз идет формирование черт их лица. Потому в нашей школе уборщиц называли торжественно и малопонятно – «техничками». Специализация эта четко ассоциировалась с синим цветом давно не глаженных халатов, задумчивой кривизной самодельных швабр, избитым тоном пронумерованных цинкових ведер, вкрадчивым смрадом тряпок из старых мешков и сдержанностью нехитрих партикулярних причесок, бережно уложенных в синие же платочки. Нам преподавали дивные предметы, такие как гражданская оборона, например. Слаженно работали экзотические кружки юных и устраивались военные игрища под общим вечерне-утренним названием «Зарница». Дети организованно и безоговорочно объединялись какой-то потусторонней силой сначала в белоснежные октябрятские звездочки, потом в шумно-барабанные пионерские отряды, а позднее – в сдержанные и пыльные, как багряные знамена революции, комсомольские организации. Мы взволнованно и настойчиво собирали всем городом металлический лом и полусгнившую макулатуру, в которой в зависимости от интеллектуального и общекультурного уровня семьи, можно было найти при желании даже букинистические раритеты. «Книгу о вкусной и здоровой пище» или стенографический отчет о суде над поникшими учасниками троцкистско-зиновьевского блока, например. Преподаватель истории, которого дивно и киношно звали Робертом Йосифовичем, - нумизмат, филателист, пылкий гурман женского пола и советский учитель одновременно, рассказывал нам быстенько слепленные истории о бытовых нюансах жизни выдуманных им древних греков и римлян с совершенно современными именами вместо перепитий неинтересной и пресно-классической Куликовской битвы. А старенький «горбатый запорожец» учителя физики был самым крупным по размерам и убедительности наглядным пособием по этому и ряду других школьных дисциплин.

На уроках физкультуры мы играли во все известные к тому времени подвижные игры с мячом и без него. Зимой занятия проходили в тесном и душном спортивном зале, бесспорным украшением которого был старенький, с ободраной черной дерматиновой кожей спортивный конь, который казался с утра живым. А к пятому уроку он устало глядел слепыми глазами в обреченную шведскую стенку с поломанными перекладинами и опускал голову.

Экономическую географию преподавал фронтовик и завуч Владимир Григорьевич. Он, умело связывая динамику послевоенного экономического развития нахальной ФРГ с генезисом маоизма в Китае, любил рассказывать нам трепетную история о собственном смертельном рукопашном поединке с безымянным фашистом, где-то под Курском, в котором победил наш будущий завуч, благодаря тому, что был в те годы «легким, но сильным». Потом Владимир Григорьевич неожиданно эмигрировал в одну из капиталистических стран, стремительно бросив почетную должность завуча, и школа, затаив прерывистое дыхание, узнала, что звали его на самом деле Вольф Гершкович…

Ученики-евреи, которые как и Владимир Григорьевич, по только им известному графику выезжали с родителями в Израиль, немедленно и гневно-торжественно исключались из священних рядов комсомола. Было до слез жалко смотреть в опухшие от переживаний глаза классных руководительниц, в классах которых с фатальной неизбежностью случались такие позорные факты. В предварительных разговорах со сверстниками такие обреченные дети говорили, что, мол, возвращаю тебе твоего Майн Рида, а мы срочно переезжаем в другой советский город, куда переводять отца для ответственной и секретной работы на ракетном заводе повышенной закрытости. Чаще всего назывались в таких случаях почему то Кишинев и Одесса. И только потом всплывала страшная правда, и несчастные, как пухленькая розовая девочка Роза с улицы Стеценко, с аравийскими глазами полными слез, молча и стоя выслушивали горькие недетские обиды на жестокой школьной инквизиции комсомольських собраний вдогонку…

Шло время стремительного полового дозревания, но эта тема в школьной программе официально нигде не обсуждалась. Видимо, не было соответствующего марксистко-ленинского учения. Мы с нетерпением потомственних алкоголиков ждали восьмого класса, где преподавался многообещающий курс анатомии человека, и где, по нашим предположениям и ожиданиям, нам расскажут, наконец, всю правду. Знакомые восьмиклассники с учебниками анатомии в синих резиновых обложках под мышками, гордо и засекречено, как обладатели наибольших секретов, ходили по коридорам, снисходительно наблюдая отражения тех наших надежд в наших глазах и невинном баловстве. Но приходил восьмой класс и ничего нового мы не узнавали. Потому что информация о возможных отношениях мужчины и женщины систематически, щедро и в полном объеме поступала из других, внешкольных, внеучебниковых источников. Например, из первых псевдоэротических стихотворений прыщавого кудрявенького школьного поэта, который со временем стал все-таки поэтом настоящим. Крепнущие еженедельно девичьи груди одноклассниц и наполненная сладким обещанием их улыбка в полумраке школьной раздевалки, красноречиво доказывали общую оправданность магистрального естественного мальчикового пути к сияющим вершинами взрослой жизни. А будто бы случайные прикосновения к наиболее заметным частям упругого девичьего тела во время шумной перемены или на уроке физкультуры, стопроцентно подтверждали зреющую обреченность неизбежного…

Фотографировались мы целыми классами. Коллективно проходили волнительную санацию детских зубов в поликлинике на Шевченко, посещали музеи и ездили на экскурсии. Всем классом записывались в библиотеки, где читали одни и те же книжки. Учителя в то по-пролетарски ограниченное техническими средствами время, старались украсить свои уроки простенькими проигрывателями пластинок. Мы слушали русскую литературную классику устами Ираклия Андронникова из пластмассовых громкоговорителей 60-х, а на перемене клали под «иглу» проигрывателя самодельные пластинки из пленки для флюорографии. То, что доносилось из них, стало классикой только теперь. А тогда с трудом удалось успокоить впечатлительную учительницу русской литературы с прической министра Екатерины Фурцевой, когда чуть ли не вся школа сбежалась на перемене в наш класс на неистовый капиталистический визг битловской DIZZI MISS LIZZI.

Школу навещал Фантомас. Меловая буква F украсила школьные заборы, коридоры, стены. Она упорно выводилась на классной доске, старательно рисовалась на ладонях химическим карандашом или модной шариковой ручкой, бережно передавалась в записках. Была поголовная эпидемия, сумасшествие, а, возможно, и разновидность какого-то тихого и неосознанного протеста. По крайней мере, никто тогда не писал по своїй воле на заборах «Слава КПСС!» даже без восклицательного знака.

Нынешний черновицкий раввин работал лаборантом в нашем кабинете физики, «сменная обувь» привычно и естественно носилась в специальных чехлах, аккуратно пошитых бабушками и мамами. В других чехлах младшие школярики бережно носили белые, как несладкий кубинський сахар, чернильницы…

Где-то далеко, в центре города, були другие школы. Их номера, как правило, никогда не превышали цифру десять. Сегодня их называли бы «элитными». Выпускники этих школ массово, целыми класами поступали в лучшие ВУЗы Москвы, Ленинграда и Новосибирска. Главные предметы в этих школах преподавали учителя с громкими как интонации Левитана еврейскими фамилиями, а ученики тех школ никогда не носили собачьих кличек, как у нас. Они были победителями разнообразных предметных олимпиад, о них писал всесоюзный цветной физико-математический журнал «Квант» для наиболее умных.

А в нашей школе учились дети простых родителей с «хрущевок» Рогатки и лишь одна дочь директора престижной центральной музыкальной школы с непривычным, исключительно музыкальным и благородным именем Лиза, да и то недолго. Поэтому, видимо, среди выпускников нашей школы только один российский олигарх по имени Александр, несколько бизнесменов и врачей, стайка бывших известных спортсменов, которые занимаются тепер черти чем, один космонавт Паша, который никуда не летал, один импрессарио на взлете, два поэта-гуманиста и десятка два известных бандитов. Пацаны нашей школы мечтали о военных училищах, а девочки – о мединституте и замужестве. Потому подавляющее большинство из нас окончили лишь ПТУ. Мы були поддатливыми, потому Черновицы делали с нами все, что хотели. Из кого - то город сделал граждан, кто-то стал хозяином, кто-то тихо спился. А кое-кого жена буднично называет теперь обезьяной, на том основании, что от него произошло несколько человек. У других родились дочери, поэтому смысла строить дом или садить дерево уже не было…

Кажется сейчас почти нет наших учителей. Да и нашей школы в том, первозданном смысле тоже уже нет. Район стал бесперспективным, новых строительств нет, исчезла плодородная Рогатка, откуда же возьмутся дети…

До старости тепер ближе, чем раньше, но еще далеко.

Но неужели это было? Неужели это было с нами?

Владимир Килинич