Краеугольная молекула города
КРАЕУГОЛЬНАЯ МОЛЕКУЛА ГОРОДА
Без пана Василия наш город сегодня потерял бы, по крайней мере, половину своей привлекательности. Он – среднестатистический горожанин. Он – горожанин иногороднего происхождения, который сумел за два-три десятка лет жизни в городе, вобрать его в себя. Щедро отдав взамен городу свою душу. Добровольно. За право жить здесь.
Наш город, вообще говоря, не отдается первому встречному, хотя попыток завладеть им в его относительно тихой, изысканной истории, было немало. Несмотря на то, что городская аура иногда обманчиво прячется где-то глубоко в мозгу в виде неаккуратного куска мягкого пластилина, на самом деле это не так. Эта аура тверда и неподатлива. Над нею не властно время, отдельные люди, пусть необычные и неординарные. Город иногда коварно позволяет себе казаться фантомом опустошения на семи холмах, но потом снова распрямляется и продолжает быть самим собою. В нашем городе рождалось немало людей. Но существует какое-то вселенское его призвание. Как приговор и обреченность: щедро рождать людей и разбрасывать их затем в различные уголки планеты. С молчаливым наказом тихо сеять там благородство, искусство и добро.
Вместе с тем, город гостеприимно принимает посторонних, но приспособленных к восприятию его законов, традиций и духа. При этом категорично, но постепенно оттесняя захватчиков, потребителей и носителей нежелательного менталитета, привычек и судьбы. Те, кто знает наш город давно, сейчас несколько удивлены, а то и расстроены, от того, что он катастрофически изменился и продолжает меняться. Но это не так. Город обязательно возьмет свое! С помощью пана Василия и таких как он.
Кто же он, этот таинственный Василий? Это горожанин в возрасте слегка за 45 или чуть больше. С не наихудшими моральными рудиментами и жизненным опытом советской поры, двумя-тремя талантами – к рисованию, стихосложению, футболу или обезоруживающему флирту, например, и непременно оптимист. Женат первым браком, имеет одного ребенка, старенький велосипед «Юность» и огрызок неприватизированного огорода в пределах города. Не автолюбитель категорически. Одевается просто, однако аккуратно и без неуместного вызова. В гардеробе обязательно имеет индийские джинсы «Милтон», которые чудом сохранились после студенческих вечеринок вперемешку со стройотрядами, и многочисленных молодцеватых выездов на природу. В свое время они предательски лопнули пополам между ногами, однако были трогательно заштопаны соседом по комнате в общаге, который затем работал не по специальности и стал со временем директором провинциального пивзавода. Образование высшее. Имеет поэтому в шкафу для одежды несколько галстуков общей галантерейной линии «Пожар в джунглях» для парадных выходов, и несколько – на каждый день, тоненьких и одноцветных, которые хранятся обычно в ванной, чтобы не будить по утрам впечатлительную супругу. Окончил либо отживший теперь русский филфак, либо универсальный биофак, либо ни к чему не обязывающий матфак местного университета. Жену нашел там же. В общежитии, на совместной студенческой кухне, во время коллективного игривого ежевечернего ритуала поджаривания картошки. Долго к ней приглядывался, изучающе щупал обстоятельным взглядом, пробовал поцелуями на вкус, а во время медленного танца влажными от волнения руками – на ощупь. По выходным неоднократно, решительно и неожиданно выезжал домой в соседнюю область, всесторонне советовался там с родителями, старшим братом или сестрой. Потом вез бледную от переживаний кандидатку туда же, безразлично съездил сам к ее родне куда-то в восточные или южные районы страны, еще подумал месяца два-три с ближайшими друзьями за чарочкой, и только потом тихо и немноголюдно женился. На всю жизнь. Точно также – один раз, поступил в партию, и не бегал потом из одной в другую. Потому что никогда не путал супружеский долг с членскими взносами.
Курит уже лет тридцать, хотя сигареты никогда не покупает, и впечатлительная жена о курении не догадывается. Ее гнева боится, поэтому вечером говорит кому-нибудь из друзей:
- Давай выпьем, чтобы жена не учуяла, что курил…
Василий с годами не седеет и не лысеет. Даже в 55 сохраняет мудрый и осторожный, но несколько пресыщенный интерес к вдохновению жизни. У него весьма приличный внешний вид, поэтому он нравится чужим завистливым женам, у которых не сложилась собственная личная жизнь с волнующими протуберанцами радостей раскрепощенного, либо вообще хоть какого-нибудь, секса. Дамы у него не залеживаются. Василий потом экстраполирует реликтовые чувства мужского высокомерия на окружающих его длинноногих по последней моде молодых девушек. Они охотно воспринимают Василия как забавного эротического балагура и, несомненно, опытного донжуана из сказок про золушек, однако близко не подпускают. Старомоден он, совершенно не нахал и безденежен, а потому неинтересен на долго. Василий не настаивает: мужчине в его возрасте все тяжелее бегать за девушками, поэтому он обречен не спеша волочится за ними.
Иногда в городе он встречает свою давнюю абитуриентскую любовь. Постарела. Хотя что-то с тех времен незримо удерживается на ее лице, в осанке и позе головы. Они случайно познакомились на пыльном городском автовокзале в ту ночь, когда он впервые приехал сюда для сдачи документов в университет, а она их уже сдала и безразлично-уверенно уезжала домой. После школы Василий ушел в армию, «косить» от института. И вот он – демобилизованный воин (государство тогда, чтобы помочь молодым людям найти свое призвание, регулярно устраивало осенние и весенние призывы), она – хрупкая и капризная дочь инструктора орготдела какого-то сельского райкома партии с простой украинской фамилией Акапулько. Потом она терпеливо учила его прогрессивным методам поцелуев, а он, еле сдерживая себя после двух лет вынужденного армейского воздержания, закрывал глаза и настойчиво мечтал о поступлении в легендарный ВУЗ. Он, словно во сне, принимал ее упругие, районного значения девичьи ягодицы, за широкие плечи будущего декана, который будто обнимая Василия, поздравлял его с вожделенным зачислением, жарким, как у Брежнева с Юмжагийном Цеденбалом, поцелуем. Но не сложилось у них. Глупость опасна в любой области, даже, если она районного значения.
Василий никогда карьеристом не был, хотя на самом деле сделал сногсшибательную карьеру, очень далекую, впрочем, от его банальной университетской специальности. Это – традиция всех способных горожан. Незаметно Василий им стал. Его везде уважали и любили, поэтому особенно далеко или высоко не выдвигали. Даже в одиночные советские миссионерские поездки за границу или в обзорные командировки по стране, провожали его с предельной досадой и густой неохотой. Всю жизнь он, как говорится, «решал вопросы». Он постоянно был кому-то срочно и неотвратимо нужен. За ним тосковали целые трудовые коллективы и отдельные руководители среднего звена. Усталые женщины, неугомонные дети, откровенная молодежь. Пессимизирующие вдовы, идиотско-счастливые женатые и замужние, коварно разведенные и всех их скопом многочисленные родственники. А надутые топ-менеджеры всяческих советских и постсоветских контор имели за честь перевернуть с ним за обедом рюмочку, и нетерпеливо поболтать об ожидаемом урожае ранних зерновых и бобовых культур где-нибудь в Новой Каледонии. Это будто с него написана популярная несколько лет назад песня иностранной группы «Браво» про Васю. С ним невозможно пройтись по городу даже десяти метров, чтобы кто-нибудь не остановил его, и у них не оказалось хотя бы нескольких срочных общих тем, требующих немедленного обсуждения. Из еды Василий отдавал предпочтение молчаливому дрожащему холодцу, стремительному красному винегрету, статичной кислой капусте и жизнеутверждающим голубцам. Никогда не ел манку на завтрак. Не любит он, когда с утра каша в голове. Наряду с этим, он охотно употреблял в пищу собственноручно сваренные ароматные алые борщи и мелкорубленые соленые огурцы с луком, щедро заправленные подсолнечным маслом. По воскресеньям готовил плов из свинины с гречневой кашей. А после винегрета у него надолго (дня на три-четыре) затихал могучий сексуальный голод и тлеющее чувство неистовой производственной и общественно-политической усталости. К концу зимы Василий несколько поправлялся и начинал напоминать античного патриция, какого-нибудь рабовладельца Марка Аврелия Поллюция. Однако, километры – главные неприятели килограммов. И он наматывал их летом сотнями, крутясь по городу по делам, не забывая лишь о том, что люк – естественный регулятор населения в нашем городе…
У Василия бывали такие дни, когда он чувствовал себя ненужным, как стриптизер на нудистском пляже. Достижения страны в целом очень часто сводили на нет личные усилия Василия. Впрочем, скатываясь в очередной раз с пьедестала, он никогда не впадал в паническое отчаяние. Он отряхивался и лез обратно.
Василий – обреченный консерватор и однолюб в собственных музыкальных пристрастиях. Домашнюю фонотеку его составляют заезженные большие бобины с зажигательными песнями Муслима Магомаева и плачущими мотивами Валерия Ободзинского. Уже давно вышли из употребления магнитофонные кассеты, компакт-диски вообще превратились в DVD, а Василий обреченно включает во время субботних генеральных уборок квартиры свой магнитофон «Маяк» 1978 года выпуска, и, падая лицом в старенькое кресло с одновременным смыканием краснеющих век, слушает под гудящий пылесос «Восточную песню». Помните: «Льет ли теплый дождь, падает ли снег»…
Люди удивлялись Василию. Так он же давно уже должен бы быть сказочно богатым! Да при его связях! ...
Пока не поняли простую, как позвоночник насекомого, вещь. Василий – это живое и чарующее естество нашего города, его краеугольная молекула. Он – тот кирпичик, который делает город именно таким. А то, за чем простые таланты тянутся на цыпочках, городской гений Василий, легко достает, лежа на диване!
Не стареет наш город, несмотря на годы. Он не становится обыденным. Он праздничный всегда. Не стареет мой друг Василий.
Поэтому и мой город не состарится вовек.
Владимир Килинич
