Чудак Бума и квадратные метры его души

ЧУДАК БУМА И КВАДРАТНЫЕ МЕТРЫ ЕГО ДУШИ

    Квартира Бумы в самом центре – аккуратно законсервированный город прошлого по форме. По внутреннему содержанию – это духовное чудо, которое необъяснимым образом дошло до наших «хай-тэковских» дней, проскользнув мимо «евроремонтов», «стеклопакетов», «гипсокартонов», «джакузи» и прочих невообразимых «наворотов», которые вытравили из возвышенных когда-то городских жилищ, их тонкую и ранимую душу, совершенно неизвестную ныне. Обходя время, моду и коммунальную конъюнктуру, эти комнаты, пользуясь сухой терминологией управдомов, общей полезной площадью 150 квадратных метров, превратились в тихий оазис, неожиданный музей волшебной старины и пронзительно гениального одиночества одновременно, внутренней непохожести города, вернисаж самых интимных его тайн. Квадратные метры, конечно, не делали этого нарочно. Как и сам Бума. Так вышло…
    В городе всегда, во все времена, подленько бегала банальная поговорочка – были бы таланты, а место, куда их закопать, найдется всегда. Но безусловный талант Бумы осторожно спрятан (но не закопан, несмотря на попытки) здесь, в квартире его родителей, в жилище его детства, в котором он, собственно, и остался, и будет жить всегда. Мечты городского паренька о жизни начинались в этих облезлых теперь стенах. Тут они бурлят и сейчас. Здесь они будут находиться, пока будет стоять дом, как это случилось с мечтами и душами прежних хозяев в сотнях других городских квартир, которые давно покинуты телами их бывших обитателей…
    Как-то по нашему городскому радио, сообщили о том, что в одной из южных областей государства недавно задержали группу браконьеров, которые губили баклажаны только ради икры. Делать современный ремонт в квартире Бумы – то же самое. Грубо белить стены ради очищения их от наслоений благородной, драгоценной и уникальной пыли времени и человеческой устремленности, - просто духовное, да и коммунальное преступление. Даже персональный компьютер Бумы работает без кожуха на системном блоке только во имя того, чтобы между пропеллерами кулеров вдыхать в себя воздух этой квартиры. Не осовременивается это жилье, упирается, цепляясь за стены, старинные трюмо, за тяжелые гардины 60-х…
    Я долго ходил демонстративно грязными коврами Буминого детства и ожесточенно ругался матом от откровения собственного удивления. Хотя знал: воспитанный человек – это тот, кто при любовании прекрасным, вместо слова «хреновина», говорит «артефакт». Но то было действительно чудо, действительно «хреновина», а ни какой не «артефакт»! Хозяин самозабвенно отвлекал мое внимание на что-то другое, что казалось ему важным для нашей давно запланированной беседы. А меня упорно манили и притягивали темные чрева комнат: бывшая детская с оборванным календарем на стене с фотографией молоденьких БИТЛЗ, похожими на городских пэтэушников, спальня родителей с низенькими и стыдливыми ореховыми шкафами, кабинет отца с небольшой софой и полками книг советской серии «Классики и современники» в мягких обложках, фото молодого Бумы с внешностью «хиппи» и пытливыми, святыми глазами цадика. Просторная веранда завалена бумажными типографскими обертками художественных альбомов Бумы. Под ними виднеется газовая плита, которая служила семье летом. Из длинного коридора можно увидеть пожелтевший кафель ванной, биде, которое мама, с антисоветской улыбкой вспоминает вдруг Бума, накрывала специальным куском фанеры, когда приходили гости советской поры. Очень примечательно – теперь не помешало бы чем-нибудь накрывать весь город от варваров, как когда-то Бумина мама хрупкое и непонятное советским ИТРовцам биде, в ответ подумалось мне…
    От постороннего, случайного и вульгарного глаза горожанина новых времен тут спрятана настоящая и высокая доброта. За портретами родителей Бумы, из-под случайных икон и молчаливой миноры, какой-то неслыханной и чудаковатой рекламы, которую хозяин нашел, почему - то, в городской синагоге, бюстиками Штефана Чел Маре, императора Франца Йосифа и Владимира Ульянова-Ленина, хрупкими эстетическими трещинами улыбаются М. Шагал, Х. Миро, П. Клее. Из-за старинных австрийских печек-красавиц, показавшихся мне похожими на небольшие башни Эйфеля, слышатся приказы прислуге по-немецки. Будто бы где-то тихо барабанит дождевая вода, а улицей котится запоздалый городской фиакр…
    Теперь гуманитарный центр квартиры – небольшой кокетливый балкон с самодельным столиком посредине, на который Бума кладет черную трубку телефона и пепельницу, когда вдумчиво пьет кофе и слушает город, разговаривая с его прошлым. Этот балкон давно не крашен, поэтому сокровенно накрыт зелеными гроздьями винограда, посаженного когда-то отцом. Он один такой на всю улицу, на весь город, на весь свет! Как давняя знаменитая городская сумасшедшая старушка с желтыми цветами в грязно-белой поломанной детской коляске, с которой она зачарованно еще совсем недавно бродила по городским улочкам одной ей известным витиеватым маршрутом…
    Бума – Художник. Певец города и Человек мира одновременно, умиротворенный антисоветчик, который к любому начальству никогда не приближался ближе километра, и который, возможно, только теперь простил городу обиды прошлого. Бума – дитя времени, вольный поэт, который ведет себя непредвиденно и всегда поет там, где ему захочется и то, что ему захочется в ту минуту. Поэтому герои его творчества – не узко национальные или неконкретные пейзажи города, а безродные и беспартийные трамваи, аполитичные балконы и деидеологизированные водосточные трубы, что парадоксально сосуществуют с трансконтинентальными тучками и задумчивыми, безразличными и атеистическими Лунами. Он утонченный, признанный мастер незаметной художественной провокации. Он смотрит на город и, сквозь него, на весь мир, одновременно глазами детства и зрелости, взором своих родителей и сыновей, настоящим вековым семейным зрением. Острота и неожиданность этих его образных провокаций такова, что без поэтического или, по крайней мере, лирического отклика со стороны зрителя, его никогда и никому не понять. Как, собственно, и сам наш город. Поэтому Бума – художественная крупица города, его атом, кирпичик, крошка. Он мог родиться только тут и стать тем, кем он стал, он тоже мог только здесь. Любой художник, утомленно, но оптимистично считает Бума, аккуратно стряхивая серый пепел сигареты на бывший когда-то желтым ковер, бросает обществу мушкетерскую перчатку вызова, и если люди принимают этот вызов, они понимают друг друга, - мещанин становится зрителем, а автор – художником.
Наш город – искусство, перчатку вызова города Бума собственноручно и неожиданно умело поймал еще в детстве, наблюдая его с балкона или из-подмышки матери, когда та вела его сонными улочками к старому парикмахеру на соседней улице. Бума хорошо понимает город сегодняшний, поэтому совершенно не обвиняет давно уехавшего младшего брата, и осознает, почему того совершенно не тянет обратно. Все, кто уехал из города, уверенно доверили его Буме. Бума – ключник и страж города, и нарочито неохотно гордится этим.
    Бума - одиночка. Ему нелегко, но удобней, чем ежедневно объяснять кому-то о том, что он чувствует каждое мгновение.
Но кроме этого, Бума щедро одарен талантом одиночества. Он имеет миллионы друзей по всему миру и теперь особенно никого не боится. Со стареньким отцовским «Москвичем-412» они похожи благородным и гордым, а, возможно, и вызывающим уединением. Только один находит его в 150 квадратных метрах старой квартиры, а второй – в темных 15 метрах несколько младшего кирпичного гаража в тихом городском дворе. Они не видятся годами, но обязательно приходит время, когда Бума вспоминает о брате по одиночеству и осторожно выпихивает бывшего аристократично-синего красавца ижевского автозавода на свежий воздух. И тот долго, не моргая, смотрит тусклыми, но не мертвыми окончательно, глазами-фарами на свет Божий.
    Самое непривычное состоит в том, что Бума хорошо знает о том, что живет в придуманном им самим пространстве, и вся его художественная свобода – это хорошо тренированная способность создавать эстетически наполненные иллюзии. Природа этих иллюзий вне сомнений происходит из его жилища, крутится в тех 150 квадратных коммунальных метрах. Квартира эта просто позволяет посторонним точнее взглянуть в бездну души художника, прямо в сердце Бумы…
    Опять, пока Бума варит кофе где-то далеко, на той самой кухне, где в жадных спорах рождалась первая городская еврейская школа, иду этими квадратными метрами. В этот раз не спеша, осторожно, внимательно оглядываясь. Потому что стены здесь сначала молчат, а когда вдумчиво проходишь их, оживают, и неожиданно повернув голову, можно заметить или даже услышать то, чего не увидел или не услышал сначала. Например, подслеповатый и занемевший телевизор «Таурас» в лакированном чреве мебельной стенки «Трембита», с тремя работающими программами, который по определению не может быть включенным в этой квартире.
Продолжается чудо воспоминаний о недавнем прошлом, которое приблизилось к самому мозгу лишь здесь, в квартире чудака Бумы.
    В прихожей, у входных дверей, неизменно и уже много лет молчаливо склонилась к давно не беленой стене осиротевшая отцовская трость, на которую тот опирался при ходьбе. Как печальное свидетельство того, что жизнь иногда вносит в наши планы небольшие коррективы – неожиданно заканчивается. Но Бума, всякий раз выходя из дома, уважительно касается стертого жесткими ладонями отцовского аксессуара, будто черпая в нем горсть вечного семейного вдохновения и саму необходимость жить…
    Напротив большого зеркала в коридоре удивительной Буминой квартиры висит копия посмертной маски поэта-одиночки В. Маяковского. На прощание почему-то вспомнились пламенные строки большевика о Ленине и партии, их «родственных» связях.
    А мы, горожане, когда произносим имя своего города, то очень часто подсознательно имеем в виду Буму. А вот когда вспоминаем о Буме, то обязательно предусматриваем в связке с ним и наш город. В чем-то они близнецы-братья. Как Ленин и партия. Разве можно желать большего?

Владимир Килинич