Молчаливая беседа перед лицом резиденции

МОЛЧАЛИВАЯ БЕСЕДА ПЕРЕД ЛИЦОМ РЕЗИДЕНЦИИ

Мы слишком редко видимся, чтобы при встречах пить чай.
Мы – словно братья. Одного года рождения, приблизительно одинаковой мужской фактуры, а, главное, - один и тот же город является для нас обоих наилучшим, самым комфортным, самым приятным и самым дорогим в мире. Это город нашей юности. Черновицы.
Мы оба обожествляем юмор, а к сатире относимся весьма сдержанно. Потому что юмор – это талант попасть в «яблочко», а сатира – искусство за него взять. То есть, сатира тоже юмор, но официальный, разрешенный, потому пресный и неинтересный. А мы с ранней юности предпочитаем раскованность.
Мы учились в одном учебном заведении – университете, который расположен в бывшей резиденции буковинских митрополитов, пили одно и то же пиво, рядом спали в солдатской палатке на ровенском полигоне, когда вдумчивое обучение на военной кафедре достигло своего волнующего апогея. То была наша армия и гениями мы тогда не были. В армии, как выяснилось там же на полигоне, вообще нет гениев, потому что их сложно ежедневно строить на плацу.
Не являемся гениями мы и теперь, через тридцать лет. Мы просто чего- то достигли. А, достигая этого чего-то, мы, пользуясь любезно предоставленным случаем, наполняли собственные души настоящей жизнью и несколько нетерпеливо взрослели.
Теперь нет необходимости освящать наши встречи дешевым алкоголем в совокупности с неповторимым вкусом легендарных сигарет «Флуераш», который символизировал когда-то ароматный дым беззаботных огней нашей юности. Теперь пришла, кажется, мудрость. Она, эта мудрость, оказывается, приходит не сразу, но сразу видно, когда она не придет никогда. Годам к 30-35 вообще (когда она все не приходила) казалось, что она особенно и не нужна. Но прошло еще пару лет, и она, все-таки, явилась. По крайней мере, уже не так хочется делать глупости.
И теперь настало время жить размеренней и получать от жизни долгожданное степенное удовольствие и блаженство успокоения. Спешить уже особенно нечего, як хотелось раньше. Было уже почти все, а того чего не было, наперед не хочется. Или точно известно, каким именно оно бывает.
А в юности была легковесная и неопытная легкость бытия, калейдоскопное веселье общения, четкая определенность завтра, непредусмотрительность сегодня, мгновенно забытое вчера, общая мелочность и поверхностность проблем, приветливость всех без исключения черновицких людей, невесомая съедобность бифштексов с яйцом в университетской столовке да приветливое тепло вечерних сосисок в буфете общаги.
Была, в сущности, игра во взрослую жизнь. В то время не от чего так не страдала девичья гордость, как от ее нетронутой чести. Впрочем, отдельные первые поцелуи напоминали глоток теплой водки, которой до того прополоскали пепельницу. Все наши решения были красивыми, где-то даже правильными. Иногда нас видели слегка выпившими, а однажды мы осторожно шли по Кобылянской, и ковбойская сорочка одного из нас была аккуратно заправлена в индийские джинсы другого. Это мы учились правильно употреблять «Кровавую Мэри» в пельменной на улице Б. Хмельницкого. Необходимая непринужденность, которая пришла с годами, достигалась упорными и жертвенными упражнениями.
Неприятности чаще всего подстерегают нетерпеливых. Мы были терпеливыми, поэтому особенных неприятностей или неудобств не испытывали. Так, случайная двойка на государственном экзамене по той же военной подготовке, не вовремя лопнувшая гитарная струна или неоправданно сдержанная стипендия, которая к тому же неожиданно закончилась среди жаркой студенческой ночи. Впрочем, деньги тогда нам були не нужны, хотя человек, которому не нужны деньги, даже в те годы считался опасным. Мы опасными не были. Мы настойчиво учились любить, особенно не отказывая себе в полигамности. До определенных границ, разумеется. Откровенные провалы тут исправляли последствия блестящих удач. Особенно изысканным было даже кратковременное и бесперспективное знакомство с какой-нибудь из стройных студенток мединститута. Тогда казалось почему то, что все, что ты можешь оставить потомкам, передается только половым путем. А медички по определению были обречены квалифицированно следить за правильным течением этой передачи. Мы учились отдыхать, хотя как стало понятно позже, мы больше ничем и не занимались. Разве беззаботное и в основном сытое обучение, - это изнурительная работа? В отдыхе мы отдавали предпочтение соизмеримому с временем экстриму. Им тогда считался выезд в лес без водки или без девушек на три дня, грациозное катание на колесе обзора в парке в предельно трезвом виде или поход в мединститут – рискованный заповедник возможной хореографической и иной услады.
Мы много мечтали. Мечтать помогал город. Как и во многом другом. Мечтая, мы часто и разнообразно смеялись. Хотя хорошо знали общеизвестную вещь – смех удлиняет жизнь, поэтому, если постоянно смеяться, то в принципе не умрешь, но со стороны будешь похож на полного идиота.
И только с годами пришло четкое понимание некоторых неинтересных до того вещей. Например – почему мы радуемся, когда кто-то появляется на свет и плачем на чьих-нибудь похоронах? Это потому, что мы в этом незадействованы.
Чему нас научили Черновицы? Быть ко всему причастными и быть во всем задействованными. Нас учила этому каждая улица города, по которой мы бессознательно шлялись, каждое его время года и каждый его молчаливый дом.
Большая кирпичная резиденция, в частности, учила нас аристократизму и изысканности, уважению к прошлому, острому желанию будущего. Улица Кобылянской в свою очередь (а, может, и без очереди) учила нас молчаливой любезности и доброжелательству. Улица Федьковича, по которой ходили в университет, когда не было первой пары и весенними вечерами, - учила мечтать и по-настоящему любить. Стасюка, где были расположены общежития и знаменитый студенческий магазин «Кооператор», учила хозяйствовать, экономит и одновременно ни в чем себе не отказывать. Новенький тогда Проспект, где располагались отделение почты и пункт междугородних телефонных переговоров, учил не забывать родителей и вообще родных, соединял с домом с помощью посылок и переводов. В городских троллейбусах мы проходили уроки толерантности и предусмотрительности. Там мы формировали и лелеяли характеры. Мы овладевали там опытом мужества. А Театральная площадь – это вообще отрада молодой души, коллективный портрет Черновиц всех времен и народов, страстная площадка любви…
Мой друг вдруг умолк. Кузнечики где-то в пожелтевшей траве вышли из транса, опаленные жаждой наших воспоминаний, и даже нагловато-осторожно начали свою зеленую песню.
Друг молчал минут сорок, открывая глаза только для того, чтобы привычно обняться со мной или глянуть в даль, где, не взирая на вечер, еще видны были башни и мозаичная, космическая крыша молчаливой резиденции. Аромат свежескошенного сена на лужайке возле географического факультета был ощутим и тут, у нашего стола на Цецино, за которым мы взвешено пили пиво с современным черновицким характером: бредовое, злопамятное, шумное и бестолковое…
Выяснилось, что мы, в сущности, и не говорили. Мы молчали об одном и том же. Нам давно уже не нужно слов. За нас молча шепчут Черновицы, когда мы встречаемся тут и любуемся ими. Только здесь воспоминания становятся волшебными платьями, которые от употребления не изнашиваются. И только здесь, вспомнив однажды прошлое, начинаешь уважать нынешнее и задумываешься о будущем.
Хотя будущее надо встречать в одиночку, мы не одни. С нами наш город.
 

Владимир Килинич